Мир каратэ: главная

Информация - путь к развитию

Каратэ начинается с поклонов. Продолжение

2012-09-29

(продолжение)

Обежав здание спортивного зала, запыленные и тяжело дышащие студенты остановились на колючей зеленой лужайке против тугих соломенных шаров, надетых на крепкие колья, и без передыха начали изо всех сил, долго и методично, бить кулаками в эти соломенные головы, оттачивая точность удара. Вскоре на желтоватых шарах показались пятна крови. Потом шары стали и совсем черными в наступивших фиолетовых сумерках, но разбитые кулаки все вонзались в них. Ни тени страдания не было видно на хмурых лицах. Потом первокурсники принесли банки с йодом, все окунули в них кулаки и убежали в зал. Тут я заметил, что у «черных поясов» на пальцах зловеще белеют мозоли, больше похожие на костяные отростки. Теперь-то я знаю, как они появляются...

Казалось, что мы лишние здесь и про нас все забыли. Тогда мы еще не знали, что японцы умеют наблюдать даже во сне.

В зале отрабатывали ключевые движения каратэ, основу всех приемов. Я механически подчинялся командам и обдумывал только что увиденное.

— Ты думаешь о чем-то постороннем, и поэтому упражнение у тебя не получается! — услышал я сзади знакомый голос владельца нагретой куртки. На кончике его пояса были вышиты два оранжевых иероглифа фамилии: Уда. — Когда занимаешься каратэ-до, нельзя думать ни о чем, — продолжал Уда, — потому что в это время ты постигаешь путь всего живого. Познать его невозможно, как невозможно и выразить. Его можно только почувствовать. А для этого твое сердце должно уснуть, потому что оно орган мысли. Ты как бы остаешься в той позе отрешенности, что мы приняли в начале занятий. А лицо твое должно выражать только ненависть и неотвратимость твоей победы. И тогда руки и ноги будут действовать сами — легко и свободно.

Я попытался сделать, как велел Уда: упражнение и вправду стало получаться! Но, послушно отрешившись от всего, я заодно и сбился со счета. А следить за ним нужно было потому, что на каждый десятый такт все хором кричали. Я же крикнул на восьмой:

— Ос!

— Ос! Ос! Ос! — вдруг запели в разных концах зала.

Это были голоса первокурсников. Мой преждевременный крик был воспринят как знак скромности и послушания, приличествующий новичку, и они поспешили засвидетельствовать «черным поясам» то же самое...

Упражнения продолжались. Общий ритм каратэ гипнотизировал.

Это было чувство, рожденное церемонией. Тогда я еще не знал, что оно с разной силой будет охватывать меня очень часто в этой стране, где по всякому поводу устраиваются долгие и, казалось бы, ненужные ритуалы.

Церемония подавляет и изменяет людей. Однажды в университетской аудитории, тесной и грязноватой, студенческий клуб устроил дискуссию. На зеленой доске красивыми иероглифами была написана тема. Колченогие столы были задрапированы простынями, а на табуретке красовалась серо-зеленая ваза с желтыми цветами. (Серый, зеленый и желтый — излюбленные цвета японцев. Все, что везде бывает белым, — стены, потолки, двери, халаты, — здесь выкрашено в этот тройной смешанный цвет.) Дискуссия шла в чисто японском стиле: каждый говорил о своем, а остальные уважительно кивали головами. Не верилось, что еще полчаса назад все присутствующие вместе горланили песни в пивной или ставили друг другу синяки во время матча регби. Двое молчаливых студентов встали и начали кланяться, объясняя, что им нужно уйти. Не переставая кланяться и рассыпать извинения, они вышли. Я выскользнул за ними. Так и есть: в коридоре они снова превратились в обычных людей, потому что церемония осталась за дверью.

Гольф в Японии — спорт «импортный», стрельба из лука — самый традиционный. Японцы подходят к ним с одинаковой серьезностью и, прежде чем выйти на соревнования, месяцами отрабатывают основные элементы.

Сейчас церемонией был пронизан просторный зал.

— Садись! — крикнул кто-то, и все шустро расселись на паркете в круг и сидели молча минут пять в неудобных церемониальных позах, пока президент Маэда не крикнул: «Сесть свободнее!» Тогда все зашевелились и скрестили ноги по-турецки. На середину круга вышел вечно смеющийся Маэда и ударил в большой барабан. Деревянные стены зала гнусаво запели. На середину вышел второй обладатель черного пояса и стал кланяться Маэде, приговаривая:

— Ос! Прошу вас! Ос!

— Время! — крикнул кто-то, и оба приняли боевые стойки. Смеющиеся глаза Маэды неожиданно стали холодными и страшными. Его соперник старался сделать свой взгляд таким же, но это не получалось, и его глаза оставались добрыми, а босые ноги нервно переступали по паркету, ища удобной позиции. Маэда с презрением смотрел на него, громко дыша, — и вдруг, не размахиваясь, изо всех сил ударил соперника ногой по щеке. Тот молча согнулся от боли. И тут же, как молния, блеснула его нога в белой штанине, и коварный удар в низ живота, казалось, был неотвратим, но Маэда ловко увернулся. Было впечатление, что смотришь кинопленку, которую пустили слишком быстро, — настолько молниеносны и коротки были удары. Ничего нельзя было разобрать в белом месиве, которое иногда испускало то нетерпеливый вздох, то сдавленный стон. На секунду соперники остановились и посмотрели друг на друга. Неутоленной ненавистью дышали их взгляды.

— Время! — снова крикнул кто-то, и они оба вдруг рассмеялись, а глаза Маэды снова стали хитрыми. Что это, игра? И что именно было игрой здесь?

Соперник снова начал кланяться Маэде, говоря:

— Ос! Большое спасибо!

Но Маэда отвернулся от его поклонов, отдуваясь, пошел на свое место и сел. Вернулся на место и соперник. Тотчас к обоим подбежали первокурсники и молча предложили им горячие полотенца. Но «черные пояса» притворились, будто ничего не замечают, и первокурсники с поклонами отбежали.

Схватки продолжались. Один из дерущихся хлюпнул носом, и на белую куртку упали красные капли.

— Пойди умойся! — засмеялся Маэда.

— Ос! — прошептал тот и убежал, а на зеркальном полу до двери пролегла ярко-красная дорожка. Я вспомнил соломенную голову и разбитые кулаки. Пожалуй, впервые в жизни я увидел столько крови за один день. А тем более в чистенькой и спокойной Японии. Странно...

Взволнованные, мы не заметили, как положили ладони на пол, и тут же Маэда хитро улыбнулся и указал на нас пальцем. К нам подбежал «черный пояс», сел рядом, положив ладони на бедра, и сразу же молча убежал.

Внизу, в холодной раздевалке, стягивали свои длинные куртки толстые дзюдоисты. Увидев входящих каратэистов, они весело поклонились и закричали свое приветствие:

— Дзёс!

— Ос! — отвечали каратэисты.

— Дзёс! Ос! — слышалось со всех сторон. И этот странный, дикий язык, который легко мог напугать неискушенного человека, говорил о силе, здоровье и непонятной далекой стране.

Ночью я проснулся от жары. Тускло светила луна в насыщенном влагой воздухе. Внизу, на мокрой траве, живописно белели куртки, пояса и штаны, упавшие с верхнего этажа, где жили дзюдоисты из Бельгии.

«Пусть я не получу черного пояса, пусть у меня вообще ничего не будет получаться, но я ни за что не уйду из клуба каратэ, где Япония видна изнутри!» — решил я.

Симагуни кондзё

Приятно покататься во время перерыва в занятиях по лесным тропинкам. После вчерашнего бега подошвы горят нестерпимо, и я подставляю их жаркому ветру. В полдень зеленые горы покрываются ленивой тенью, на узких деревенских улицах нет ни души, и лишь под деревом отдыхает, сидя на корточках, спустившийся с гор старик и с наслаждении высасывает из пластмассовой розовой трубочки сладкий лед. Видимо, даже таких дешевых сладостей не сыскать в тенистых горах. Навстречу мне шел молодой японец, лицо которого показалось знакомым.

— Ос! — негромко произнес он.

— А, это ты, — узнал я в нем одного из вчерашних каратэистов. — Почему ты сказал «ос»? Ведь я же не «черный пояс» и, честно говоря, никогда им не буду...

— Но ведь вы учитесь не на первом курсе, а, говорят, даже на пятом.

— Да...

— А раз так, то вы старший, «сэмпай»!

Он снова сказал «ос» и поклонился.

Когда я проезжал через многолюдную университетскую площадь, со всех сторон слышалось одно и то же: «Ос! Ос!» Как отвечать на эти приветствия? Улыбаться в толпу неизвестно кому? И я сделал большой круг, объезжая университетскую территорию.

Когда мы сдавали на проверку свои первые сочинения, написанные иероглифами на специальной клетчатой бумаге, то очень волновались. С ужасом ждали мы, как получим свои сочинения, исчерканные красными полосами.

Но вместо них нам выдали одинаковые фиолетовые листки бумаги. Мы прочитали — и не поверили своим глазам: это были неправильные предложения из наших, сочинений — заботливо переписанные и размноженные фотографическим способом. Перед каждым предложением стояла латинская буква — это была зашифрованная фамилия неудачливого автора, и поэтому, когда коллективно исправляли эти предложения, никому не было стыдно. Японцы вообще не любят обсуждать недостатки других людей, особенно в их отсутствие, и поэтому, когда кто-нибудь из студентов болел, его ошибки не разбирались и фамилия его не упоминалась вообще, словно он никогда и не существовал на свете.

...В зубной поликлинике университета у входа было маленькое пространство, в котором, балансируя на одной ноге, можно было снять обувь и надеть больничные зеленые тапочки. В тесной приемной было очень шумно: дикий хохот прерывался глухими ударами, а скрежет передвигаемой мебели заглушал чьи-то бодрые возгласы. Уж не зашел ли я по ошибке в сумасшедший дом?

Оказывается, все эти звуки производили трое пятилетних ребятишек, ждавших приема. Рядом смотрели телевизор их строгие мамаши, торопливо пробегали аккуратные медсестры, но никто не обращал на возню внимания: по-видимому, это было нормой. Пятилетний мальчуган подбежал ко мне и строго спросил:

— Так! Чей это портфель?

— Мой, — ответил я, — ватакуси-но...

— Как? Ватакуси-но? Ха-ха-ха! — засмеялся мальчуган. — Ведь вы же не старый, а молодой. И поэтому про себя должны говорить не «ватакуси», а «боку»!

И, истинный японец, он снова спросил:

— Чей это портфель?

— Боку-но дэс! — ответил я.

— Вот теперь правильно! — засмеялся он и убежал.

В зубном кабинете стояло пять кресел, в которых сидели пациенты. Между ними расхаживал врач и лечил всех сразу. Щеки врача были круглы, кожа лоснилась, на пальце сверкал бриллиант: врачи в Японии — люди небедные, а зубные врачи богаче всех.

В крайнем кресле извивался мой пятилетний учитель и громко плакал, когда бормашина, отвратительно визжа, вонзалась ему в зуб. Стоявшая за спинкой кресла мать смеялась.

— Терпи! Терпи, говорю! Сейчас снова будет больно, терпи! Ха-ха-ха!

Стоял июль, и во всей Японии было душно и жарко, но в Токио было тоскливее всего, потому что не найти прохлады среди раскаленных каменных громад и не способны всосать удушливый чад от машин чахлые деревья. На крыше многоэтажного универмага было не так жарко, дул ветерок.

У выхода из универмага в маленьком зеленом ларьке с газетами и журналами, жевательной резинкой и шоколадом безразлично улыбалась продавщица, говоря каждому: «Добро пожаловать!» А рядом какой-то пьяный горланил непристойные частушки заплетающимся языком и молотил кулачищами по тонкой стенке ларька. Хрупкое сооружение из картона и алюминия жалобно содрогалось, но продавщица, казалось, не замечала этого: все так же улыбалась и кланялась. Да и прохожие с лицами озабоченными, веселыми, а чаще всего каменными, покупали какую-нибудь мелочь и торопливо уходили. Лишь изредка кто-нибудь бросал на бушевавшего взгляд, полный презрения: у продавщицы был кондзё, а у пьяницы его не было...

«Кондзё» относится к числу тех немногих слов, смысл которых понятен и близок одним лишь японцам. Слово сильное и выразительное, в словарях оно переводится как характер, натура, выдержка, нрав... Впрочем, попробуйте перевести сами: «кон» — «корень», «дзё» — «характер». Получается что-то вроде «корней характера».

Молодая мать, стоявшая у зубоврачебного кресла и смеявшаяся, когда ее маленький сын плакал, не была жестокой или бездушной. Она воспитывала в нем кондзё.

Но, пожалуй, только каратэисты умудряются каждый поступок превращать в проверку своего кондзё. Часто, приготовившись отжиматься на полу, они опираются на пальцы ног и сжатые в кулаки руки. Стоять на кулаках гораздо больнее, чем просто на ладонях. Над желтым полом застыли черные стриженые головы, в зеркальном паркете отражаются бесстрастные лица. От долгого пребывания в этой позе ноют спина и скрюченные пальцы. Но вот прозвучала резкая команда, и студенты начали отжиматься на побелевших кулаках, спины их поднимались и опускались, как заводные. Один из «черных поясов» считал вслух, и скоро его голос стал хриплым.

— Ос! — уже визжали студенты на каждый десятый счет, и пот орошал паркет. Наконец «черный пояс» перестал считать и крикнул:

— А теперь последние десять отжиманий!

И все начали считать хором, и этот хор был скорее похож на рык. В запотевшем полу отражались сморщенные страданиями лица.

— Ну а теперь еще десять раз! Проверим наше кондзё!

— Ос! — захрипели студенты, но уже не страдание, а ярость ревела в их голосах.

— Сколько же можно?! — шепотом спросил я у Уды.

— Терпи! — прохрипел он и вдохнул воздух, горячий и влажный, как кисель, — термометр показывал сорок градусов. Я скосил глаза на белую табличку около флага. На ней были начертаны шесть величественных иероглифов, складывающихся в три слова: «Терпение, упражнение, желание»,

Да, в этом зале такое изречение было как раз на месте! Сам ректор Мацумаэ написал иероглифы на табличке. И его дух незримо присутствовал здесь...

На следующий день я встретил Уду в электричке. Он стоял и читал дешевый журнальчик. На скамейках дремали пассажиры, и на фоне серо-желтых стен их смуглые лица казались зеленоватыми. Как и все каратэисты, Уда носил студенческий мундир, в каких сейчас больше не ходит никто из студентов, — длинный черный сюртук до колен со стоячим глухим воротником, золотыми пуговицами и каймой на обшлагах. Жара не заставила Уду расстегнуть крючки воротника, потому что такая слабость подвергла бы сомнению его кондзё.

— Куда едешь? — спросил я.

— На станцию Одако-Сагамихара, в банк за деньгами. Мне родители присылают понемногу. Я, конечно, и сам подрабатываю иногда, как и все студенты, но все равно не хватает, У меня только на одну электричку от дома, где снимаю комнату, до университета уходит бог знает сколько денег. Я уж не говорю о времени.

— А что же мешает тебе снять комнату поближе? Я видел объявления — у самой университетской ограды есть комнаты. Тогда у тебя и времени и денег будет больше...

— Вот поэтому я и снимаю жилье в двух часах езды. А то получится слишком уж легко. Так каждый сможет. А вот так, как я, не каждый!

— Но не мешает ли учебе беспрестанное доказательство железной воли?

— Нет! Не мешает и не может мешать! Мне с детства повторяли, что у нас, японцев, нет ничего: ни территории, потому что она почти вся загромождена горами, ни природных богатств, потому что наши горы бесплодны. Много веков мы жили, отгородившись от всех. Но сейчас это стало невозможным, и мы ничего не можем противопоставить огромному миру, кроме своей мысли. И нам остается только думать. К этому зовет нас симагуни кондзё — кондзё жителей страны-острова...

Это слово поразило меня.

— Ты, наверное, про него и не слышал? Потому что мы не спешим все открывать вам. Вот, например, мы говорим: «Я японец и поэтому очень хорошо разбираюсь во всем, что касается Японии». Такое заявление кажется вам наивной самонадеянностью, потому что вы не хотите вдуматься и прочитать это по-японски, с изнанки: «Я японец, и поэтому никто, кроме нас самих, не способен понять нас». А это и есть кондзё жителей маленькой островной страны...

(окончание следует)


Контактная информация: ylk@iskratelecom.ru